Ты не можешь сделать мне больно: Можешь делать со мной что угодно, никогда не делай мне больно, ладно? Слишком много боли скопилос… ▷ Socratify.Net

Ты снова можешь сделать мне больно. Не знаю, как я буду реагировать в следующий раз. Хотя, может,… ▷ Socratify.Net

ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ

ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ

Никогда не думаешь, что последний раз это последний раз. Ты думаешь, что будут еще. Ты думаешь, у тебя есть вечность, но это не так.

Анатомия страсти / Анатомия Грей (100+)

Ты ничего не можешь сделать с тем, как расставлены фигуры. Значение имеет только твой следующий ход.

PIXAR. Перезагрузка (Лоуренс Леви) (2)

Зрелость — это когда человек делает тебе больно, а ты пытаешься понять его и найти причину, а не делать больно в ответ.

Неизвестный автор (1000+)

— Да что я могу тебе дать? Машины нет, квартиры нет. .
— Ты можешь дать мне крылья за спиной, пусть все едут, а я полечу…

Агата Кристи (100+)

Я ни о ком не буду говорить плохо, но расскажу всё хорошее, что знаю о каждом.

Бенджамин Франклин (100+)

Я сделаю тысячу шагов к тебе навстречу, но ни одного — вдогонку.

Неизвестный автор (1000+)

Надеюсь, что в конце своих дней, когда я предстану перед Богом, у меня не останется ни капли таланта, чтобы я могла сказать ему: “Я использовала все, что ты дал мне”.

Эрма Бомбек (10+)

Я люблю осень, хотя и не люблю холод. Но зато именно в это время природа напоминает мне, насколько важно ценить тепло.

Неизвестный автор (1000+)

Я люблю, когда ты говоришь со мной, мне нравится и то, что ты не всегда одобряешь мои поступки, и твоя резковатая оценка всего, что я делаю, и твоя аккуратная нежность. Я не знаю как, но я сделаю все для тебя.

Мне тебя обещали (Эльчин Сафарли) (100+)

Ты здесь для того, чтобы быть самим собой; ты здесь не для того, чтобы соответствовать чьим-либо ожиданиям, но все как раз это и пытаются сделать.
Если ты спрашиваешь меня, что тебе делать, я посоветовал бы тебе принимать всё, что даёт тебе жизнь.

Ошо (100+)

  • Показать лучшие


    org/SiteNavigationElement» itemscope=»itemscope»>

  1. Главная
  2. ❤❤❤ К югу от границы, на запад от солнца (Харуки Мураками) — 25 цитат

Ты думаешь, мне не больно

Уже полгода как люди в России сживаются с войной. Кто-то эмигрирует, кто-то начинает поддерживать государство и делить людей на своих и врагов, кто-то замыкается в себе и живет так, будто происходящего не существует. Но повседневная жизнь людей мало поменялась: насилие как было привычной средой, так и осталось. Журналистка Яна Кучина разбирается, как терпимость к боли превращается в терпимость к насилию.

Это третья колонка цикла. Предыдущие можно прочитать по ссылкам: «Я начинаю с себя», «Потерпи, любимая»

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Папа сказал: «Ладно, возьмем тебе котенка».

Дождался, пока я улыбнусь и представлю своего котенка. Того самого, серого и пушистого. Я играла с ним у дяди Сережи утром, но папа сказал: «Нет, даже не думай».

«Но сначала ударь маму. Ударишь — будет тебе котенок».

Я посмотрела на маму. Мама улыбалась. Я посмотрела на свою руку. Руке было пять лет. Рука была маленькая, а мама — большая.

Я ударила, ладонью, легким громким хлопком.

Папа рассмеялся, мама быстро встала и ушла плакать. Я сказала ей в спину: «Мам, ну я же не больно! Ну скажи, что не больно! Папа, я не больно!».

Папа смеялся. Он был доволен. Мама верила, что я ни за что ее не ударю, а прав оказался он.

Про котенка он пошутил.

Я тогда долго плакала, спрятавшись в кладовку.

Мама казалась мне предательницей: плачет, хотя ей не больно; плачет, хотя мы были заодно: обе хотели котенка и не могли уговорить папу. Плачет, хотя, когда она меня бьет на занятиях, когда ходить учит, чтобы я выше поднимала ноги или больше старалась, — я не плачу. Я верю, что она «мне лучше делает». Котенок — нам обеим лучше, так почему она не могла потерпеть?

Еще я плакала, потому что моя ладонь болела. И голова болела. И живот. И мне было грустно, что я совсем не похожа на своего веселого папу. И у меня никогда не будет котенка.

Легенда о Скейтбордисте

Сейчас мои косметички и рюкзаки набиты обезболивающими. Я знаю, что не нужно терпеть боль, но все равно иногда не принимаю их, пока кто-то рядом не скажет: какого черта, Яна? Я отвечаю рассеянно: но мне пока недостаточно больно. Я же могу терпеть.

В детстве я прятала подорожники в карманы, в рукава и под носки. Про запас. Помните, лучше всего держатся на ране подорожники подросткового возраста. Маленькие быстро отваливаются или рвутся, пожилые — топорщатся и щекотят. Прежде чем налепить листик, его нужно лизнуть.

Я лепила их на раны, привязывала к ногам травинками или шнурками, скотчем, изолентой лишь бы «не загнали домой» за то, что опять вся в крови. Разбитые ноги — это стыдно. Это значит, ты плохо ходила. Больно — это слабость. Это значит, другим детям дома попадет, что они с тобой играли и ты упала. Подорожник останавливает кровь за несколько минут, а боль не имеет значения. Если болит, говорила мама, то все хорошо. Если еще болит — то ты живая.

У меня церебральный паралич. Чтобы поставить меня на ноги, мама занималась со мной советской лечебной гимнастикой, в части растяжек умноженной на великий и безжалостный балет. Больно было почти всегда. От боли бросало то в жар, то в холод, появлялось туннельное зрение. Когда в глазах темнело, я говорила: «Хватит». Мама кивала и тянула еще немного выше или прямее. Только это «немного» и засчитывается, объясняла она. Только то, что ты смог «через не могу».

Я говорила: «Да, конечно». После занятий тошнило и кружилась голова. Я ложилась на кушетку лицом вниз, мама говорила: «Не лежи. Встань, походи. Пусть тело запомнит, как это — ходить с прямыми ногами». Тело запоминало, что ходить — больно.

Читать еще

В больнице, куда я ездила на реабилитацию, была легенда о Скейтбордисте.

Был такой мальчик, говорили они, он ходил еще хуже тебя. Вообще, можно сказать, ползал. На полусогнутых. Но он и его мама не жалели себя, а трудились. Мама на ночь надевала ему туторы — такой съемный гипс, который делают будто бы для твоей ноги, но уже прямой, — и он в них спал. Потом у него поднималась температура от боли, прям 39,9, прям под 40 поднималась, и тогда мама его на полчаса разматывала. А когда температура падала, он сам просил: «Мама, давай опять». И она его заматывала, потому что знала, что так надо. И мальчик знал. И через год у него были совсем ровные ноги, и ходил он совсем незаметно. Не веришь мне? Тогда слушай: он выиграл соревнования по скейтборду. Среди здоровых, ага.

А ты приседания пятьдесят раз сделать не можешь. А вы ее жалеете, мамочка!

Скейтборд, конечно, добивал. Это как если бы кто-то где-то научился летать, сто раз подпрыгнув. История Скейтбордиста всегда рассказывалась в назидание: мамы передавали детям, а физические терапевты мамам, чтобы те не давали спуску.

Со временем я стала огрызаться на рассказчиков: «Покажите того мальчика, вряд ли он выжил». Я была уверена, что это выдумки, но, когда мне исполнилось 16, я случайно его встретила. Все оказалось правдой, даже скейтборд.

Сейчас я знаю, почему боль на растяжках была такой невыносимой, что доводила до температуры и темных пятен в глазах. У меня была травма мозга, и от нее в наследство осталась спастика. Спастика — это поломка. Спастика, которую пытались победить балетными растяжками, — это постоянная команда от мозга мышцам сократиться до предела. От боли она только увеличивается, ведь, если телу больно, оно должно напрячься и быть готово дать бой, спастись от смерти. Когда тянут спастичные мышцы, боль такая, будто бы их сейчас порвут. Тело рефлекторно тянет мышцу в одну сторону, стать короче, чужая рука в другую — стать длиннее.

Мама всегда говорила, что на занятиях надо думать о движении, широком и плавном, чтобы мозг к нему стремился. Я помню, как я цеплялась пальцами за кушетку и думала: это мама, мама, мама, давать сдачи нельзя, вырываться нельзя, надо дать сделать больно, дать сделать мне больно, мне больно, больно.

Мама говорила: «Лицо должно быть расслабленным с полуулыбкой. Тебе же нравятся балерины? Вот нас так учили на всех занятиях. А представь, как мне было!».

Однажды я нашла документы с датой, когда мне оформили инвалидность. Мне было около двух лет. Я спросила, во сколько началась реабилитация: в год и семь месяцев.

Мам, говорю, в год и семь месяцев детей нельзя научить песок не есть, как ты меня научила гимнастику делать?

Я не учила, я заставляла, говорит мама. Да, было больно, но я же могла сделать еще больнее. И ты все понимала, все делала, всегда. Ты была такая умница.

Я была такая умница, и мне повезло с мамой.

Моя мама плакала, если я плакала. И плакала, сделав мне слишком больно.

Я помню, как я утешала себя на растяжках, связанная, в слезах и соплях: моей маме, которая затягивала ремни, хуже. Мне больно, но ей — хуже.

Думаю, это, в конечном счете, спасло меня. Я запомнила, что делать другим больно можно: ради их блага, здоровья, ради котенка, сладкого кулечка с костями и пухом, который будет любить тебя, даже если ты криво ходишь, — можно. Но это больно, для тебя самого очень больно.

Первая Перевязка

Мне было 11 лет, когда я узнала, что от чужой боли бывает весело.

Мне делали очередную операцию, странную по моим сегодняшним знаниям, но кажется, вреда мне тогда не хотели. Врачи удлиняли сухожилия: вырезали кусок, вшивали его чуть выше. По крайней мере, так они объясняли мне и маме ход операции, кромсая листочки в клеточку. После операции нужно было еще три недели пролежать в гипсовых туторах от бедра до щиколотки. Не знаю, что было бы с нормальной реабилитацией, но за три недели неподвижности мои мышцы ослабли, частично атрофировались, а спастика увеличилась в разы.

Но я ничего этого не знала, я ждала, как дурочка, обещанную легкость движений. Думала: упрошу маму учить меня танцевать. Немного. Чуть-чуть. Чуть-чуть, но я буду так стараться, с такой полуулыбкой, что там и до станка недалеко.

На операционном столе хирург, веселый бабник, любовь всего отделения, нежно сказал мне в ухо: «Знаешь, кем я мечтал быть всегда? Ветеринаром. Режешь кошечек как хочешь. Сдохла кошечка — и никакой ответственности! Ну, спи давай».

Я была голая, лежала на операционном столе с раздвинутыми ногами. Испугалась бы до смерти — но подействовал наркоз.

Первый день после операции боль была невыносимая. Я лежала, и по лицу катились слезы. Тихо катились, потому что на любой звук напрягались голосовые связки, а за ними все мышцы в теле — и места разрезов тоже. Обезболивали меня каждые четыре часа: два часа из четырех боли не было, два часа из четырех хотелось обратно под наркоз.

На второй день я поняла, как не напрягать ничего вообще. Если никуда не смотреть и не слышать резких звуков, можно несколько минут отдыхать от боли. Стало выносимо.

На третий день мне сделали первую перевязку.

Знаете, есть события, которые записываются в жизнь с заглавной буквы. Вот у меня — Первая Перевязка.

Доктор, который ее делал, был такой невысокий, с узкими косточками, почти женственными чертами лица. В отделении его звали — Птенчик. Он был младшим хирургом — думаю, ему было около 30.

Я снова была голая. На моих ногах было 40 сантиметров чистого разреза: две дырки на одной ноге, две на другой. Ноги вынули из гипса, меня положили на живот, и Птенчик начал выдавливать из швов пальцами жидкость, которая в них скопилась. Он ставил два пальца и сжимал, будто лопал воздушный пузырик внутри каждого узелка.

Я орала.

Никогда в жизни, ни до, ни после, я не кричала так. Помогите, помогите, мама, мама, мама, помоги мне, зачем, за что, не надо, нет, нет, нет, мама, мама!

Я была уверена, что маму кто-то держит, может, даже двое людей, а может быть — трое. Что она появится тут, буквально через секунду, всех победив.

Еще я думала, что страшнее мне не будет, но, когда меня переложили на спину, я увидела, что Птенчик улыбается. Я увидела на его лице чистое, бесконечное наслаждение, которое прежде не встречала.

Читать еще

Я заткнулась. Он рассмеялся.

Он продолжал, в какой-то момент прервался и спросил: «Что, уже не больно?».

Я не смогла ответить, я боялась разжать губы.

Все доделали, завязали меня в гипс обратно, уложили на каталку, вывезли. Я увидела, что все двери были открыты, а мама сидела одна на стульчике и слушала, как я ее зову. Плакала.

Я подумала: «Надо что-то сказать, чтобы ее утешить».

Сказать ничего не могла. Она совала мне в руки маленькую сиренево-мятную собачку, с которой я спала в реанимации.

Я подумала: «Я взрослее, чем моя мама. Надо взять себя в руки и что-то сказать». Я сказала: «Все хорошо».

Когда они привезли меня в палату, Птенчик сказал: «Скажи доктору (ему, то есть) спасибо». Я молчала. Скажи. Я молчала. «Если ты меня попросишь хорошо, я тебе завтра ничего не буду делать, а если не попросишь — буду». Я посмотрела на маму. Она молчала.

И я — мне до сих пор стыдно перед собой — начала его благодарить и умолять не трогать меня. Пожалуйста, говорила я, очень вас прошу, пожалуйста.

Почему ты не помогла мне просить, спросила я маму потом. Перевязки делают через день, сказала мама, я знала, что он завтра ничего не будет делать. Зачем лишний раз его злить.

Потом мама узнала, что врачам надо было дать денег, чтобы они обезболивали перед перевязкой. Следующую перевязку делал другой врач, за деньги, совсем не больно.

Полетели вниз 

Чужая боль еще казалась мне священной, своя — перестала. Стала естественным чувством, как голод и жажда.

У ласточки не боли, у котика не боли, у мамочки не боли, а у Яночки заживи. Все, что перевязал, — не считается.

Потом родился брат, общими молитвами — здоровый. Мальчик. Я была разочарована: красный, шершавый, ничего не умеет, а все его любят. Ничего не умеет, а все будет уметь. Брат меня любил, я с ним иногда играла. Смиренно ждала, когда он вырастет и станет интересно. Однажды он пошел. Однажды подпрыгнул, подтянулся, устоял на одной ноге. Мне не было завидно, но казалось странным, что ему все это дано, а мне — нет. Смириться с успехами других здоровых детей было проще, а тут разум пасовал: та же мама, тот же папа, та же комната, тот же палас под ногами — и дальше в голове раздавался треск, и я старалась больше не думать.

Когда ему было года два, он упал. И ушиб коленку. Ни перелома, ни крови, чуть содранная кожа, до гладкой мякоти. Такое заживает за два дня как не было. Он горько плакал и звал на помощь. Мама целовала его и укачивала, кружила и носила на руках. Убаюкивала в постели. Когда он отказался вставать на ножки, она снова взяла его на руки и носила так, передавая то папе, то бабушке, целый день. Я ходила за ними, как привязанная. Я смотрела на зареванного и зацелованного брата и ни о чем не думала. Я до сих пор помню пустую голову и звон в ней, похожий на звук колокола. Я первый раз чувствовала ненависть и не знала, что это она.

Так у боли начали появляться исключения. Всем не должно быть больно, но мне можно. Брату можно. Если не сильно — можно. (Все, что не кровит дольше пары минут, — пустяки.) Однажды моя подруга расплакалась, занозив палец. Она ждала, что я ее пожалею, подую. Я так сделала, но с трудом, подавив волну презрения.

Естественно, я думала, что со мной все в порядке, даже лучше, чем в порядке. Трудности, думала я, закалили меня. Я — сильная. Да, вот так. Я гордилась тем, что мало что может вывести меня из себя. Другие казались мне слабыми, детьми.

Читать еще

После неудачной операции я разучилась ходить самостоятельно, без опоры. Лет пять или шесть я ходила, опираясь на две трости и не поднимая ноги выше подъездной ступени. Я отказывалась верить, что я теперь медленная, беспомощная, слабая. Я не могла даже заставить себя выходить из дома, закладывая в два раза больше времени: все доходят до улицы Пушкина за полчаса, значит, и я смогу.

Естественно, я везде опаздывала. Трости подскальзывались на льду и грязи, застревали в снегу, их отнимали дети, дразнясь. Я шла, как учила мама, с полуулыбкой. Однажды был сильный снегопад и сугробы были мне по пояс. Я шла к репетитору через небольшое поле, обычно там было идти минут пять. Там была хорошая, твердая тропинка, но узкая, с расчетом на человека. Я же была четвероногая. Без тростей я идти не могла, трости на тропинку не умещались. Раз за разом они проваливались в сугробы, я тянула их на себя, едва не падая. Мама была в семи минутах ходьбы, вела танцевальное занятие. Позвонить ей и попросить о помощи казалось позором. Слабостью. В конце концов трость провалилась в снег так глубоко, что я упала вслед за ней.

Сначала я не испугалась. Я с детства играла в снегу, строила крепости, каталась с гор. Я никак не могла принять, что все изменилось. Странный снег, подумала я. Как будто бетон, жидкий бетон. Ноги практически не шевелились, хотя я дергалась как животное, яростно, изо всех сил. Скоро меня должны были догнать мои одноклассники, которые пойдут этой дорогой через час. И увидят, как я тут сижу в снегу. Какой позор, думала я, чувствуя, как промокают трусы. Какой позор. Лучше сдохнуть.

Поляна, где я барахталась, была на вершине небольшого холма, место, куда мне надо было, — у подножия. Еще у подножия была проезжая часть, но с моей точки ее было не видно. Я скинула трости вниз одним броском, и, прислушавшись, нет ли машин, подползла на руках к краю. А потом швырнула себя вниз с холма, вместе со своими неходячими ногами. Даже не потрудилась прикрыть руками лицо.

Уже потом, когда я сидела на бордюре, не чувствуя ледяных рук и ног, я думала: что же я такое сделала? А если бы машина? И в то же время я чувствовала облегчение. Как будто я смогла наказать себя за то, что не смогла выбраться из сугроба, и можно саму себя за это простить. До следующей «слабости».

Сегодня я много думаю про общую толерантность к насилию. Я понимаю, что у всех разный уровень знаний, разный кругозор, разный доступ к информации. До сих пор вспоминаю, как я приехала в свой родной город студенткой и мои сверстники, 20-летние люди, стали доказывать мне, что поиск во «ВКонтакте» — это и есть поиск в интернете. Чего там нет — того не существует. А мне тем временем втолковывали в университете, что поиск на одном языке — ненадежный, что вбивать запросы нужно с разных IP и так далее. Я понимаю, что многие люди в силу своих причин оказались беспомощны перед пропагандой и теперь мир в их голове застроен лабораториями с химическим оружием, и ядерные ракеты США смотрят прямо в окно их кухни где-то в Рязани.

Но все эти знания не привели бы к принятию войны, геноцида, если бы в обществе не было принятия насилия как разрешенной нормы. Насилия ради блага, которое понятно кому-то старшему, не обязательно тебе. Насилия ради цели. Насилия ради ощущения того, что ты — сильный. Что ты — молодец.

И кажется, конечно, что то, что происходит в мире, и то, что происходит в квартире с ковром на стене и чашками в горошек в серванте, — это очень разные вещи, но по своей сути они одно. Преступление против любви и человечности. Человек желает чего-то, переступив другого.

Яна

Собачка дрожащая

Я поехала с выездной паллиативной службой по маленьким деревням где-то в тайге. Гигантские сосны, лазурно-синее небо и мороз −35 градусов. Дома отапливались печами, в каждом доме мы прижимались ладонями и щеками к горячим печным бокам, дышали, отогревались. Местные посмеивались, детишки ползали по ледяным полам в одних трусах. Врачей там видели редко, мои ребята в одном углу смотрели паллиативного ребенка, а в другом — захворавшую бабушку. Под вечер второго дня мы пришли в квартиру, богатую, по местным меркам, с отоплением и водопроводом.

Невролог осматривала девочку с тяжелой формой церебрального паралича. Девочке было лет 13. Она не говорила, сидела с опорой, ползала по полу. Невролог прописывала корсеты и туторы, чтобы сохранить ноги от деформаций, на два часа в день.

Ну уж нет, сказала мама, я ее привяжу как следует, чтобы ноги у нас были прямыми. Будет в них жить.

И вот, все назначения сделаны, мы собрались уходить.

Подождите-ка, сказала мама. Постойте, вы же главного не сказали. Когда она начнет ходить, в каком возрасте? Не факт, что у нее получится ходить, мягко сказали мы. Но можно через фонд купить хорошую инвалидную коляску и кресло с опорой, чтобы ей было удобно сидеть, заниматься в школе. Она ходит в школу?

Нет, сказала мама, так не пойдет. Сейчас я вам покажу, она у меня стоит, я ее научила. Из соседней комнаты она выволокла вертикализатор — железный тренажер с опорами и ремнями, который фиксирует человека на ногах, даже если сам он стоять не может. И вот она ставит ее в эти опоры, изо всех сил затягивая ремни. Девочка выпрямляется с трудом, ее корпус согнут почти под прямым углом, а ноги сведены коленка к коленке так сильно, что между бедрами с трудом пролезает ладонь. Мама протискивает туда ремень и затягивает как можно туже, ремень врезается в промежность.

Читать еще

Девочка висит в ремнях, опустив голову, и стонет. Слезы ее такие крупные, что видно, как они летят на пол. Не ленись, говорит мама, покажи, как ты умеешь.

Не надо, говорит невролог, мы вам верим, вытащите ее.

Сначала скажите, когда она пойдет. А ты стой, учись!

Я села перед ней на колени и начала умолять. Пожалуйста, отвяжите ее. Ей нельзя стоять так, спастика слишком сильная, от боли она усиливается, ей с каждой секундой все больнее, отпустите ее, прошу вас. Мы верим, что вы занимаетесь и не ленитесь. Правда, правда.

Она рывком расслабляет ремни и девочка падает на пол. Я встаю.

Я плачу. Девочка подползает ко мне по полу и гладит ладонью мои ноги. Благодарит.

Ее мама начинает задыхаться.

И тут дверь открывается, и в комнату влетает крошечная собака, терьер. Она вылизывает лицо девочке и заскакивает на руки ее маме, прижимается к ней всем телом, дрожит. Лижет, лижет, лижет ее лицо — и она снова начинает дышать.

Разрешает дочке смотреть мультики. Провожает нас до двери.

Почему они не понимают, что детям не должно быть больно, рыдаю я. Никому не должно, никому. Совсем забыв, что и сама не всегда это понимаю.

Янка-обезьянка

Годы прошли с моего детства.

Я выросла, мама выросла. Брат вырос. Вырос в огромного кота котенок, которого мой папа однажды завел себе, чтобы кто-то его любил и целовал язычком в уши.

Мама переболела ковидом, с трудом оправилась. Я приехала в гости и увидела, как тяжело ей ходить, как больно нагибаться. Как она переносит вес на руки, осторожно опускается на колено, морщится, опускается на другое. Заглядывает под диван, что-то ищет.

Я и то быстрее, думаю я. Мне смешно, мне весело! Наконец-то, думаю я, она поймет, каково мне было.

А я бы сейчас ей тоже крикнула: «Сама вставай, не держись руками! Ты не обезьянка!».

Как бы ей это понравилось, а.

И тут я сама себя боюсь. И останавливаю. Кроме меня самой, никто меня не остановит.

Не навреди мне | Lioncrest Publishing

Не навреди мне | Издательство Лайонкрест
перейти к содержанию

Дэвид Гоггинс

Купить на Амазоне
Купить в Barnes & Noble

Бестселлер New York Times

Бестселлер Wall Street Journal

Бестселлер USA Today

Для Дэвида Гоггинса детство было кошмаром – нищета, предрассудки и физическое насилие окрашивали его дни и преследовали его по ночам. Но благодаря самодисциплине, психологической стойкости и упорному труду Гоггинс превратился из депрессивного, полноватого молодого человека без будущего в икону вооруженных сил США и одного из лучших в мире спортсменов на выносливость. Единственный человек в истории, прошедший элитную подготовку в качестве морского котика, армейского рейнджера и тактического авиадиспетчера ВВС, он установил рекорды в многочисленных соревнованиях на выносливость, вдохновляя 9 человек.0015 Вне журнала , чтобы назвать его самым сильным (настоящим) мужчиной в Америке.

В «Не причини мне боль » он делится своей удивительной историей жизни и показывает, что большинство из нас использует только 40% своих возможностей. Гоггинс называет это правилом 40%, и его история освещает путь, по которому каждый может пройти, чтобы преодолеть боль, разрушить страх и полностью раскрыть свой потенциал.

Джо Роган, стендап-комик и ведущий подкаста Joe Rogan Experience

«Дэвид Гоггинс — существо чистой воли и вдохновения. Просто слушая речь этого парня, вам хочется взобраться на гору. Я твердо верю, что такие люди, как он, могут изменить ход мира, просто вдохновляя нас прилагать больше усилий и копать. глубже во всем, что мы делаем».

Джим Дефелис, автор книги «Американский снайпер»

«К тому времени, когда вы закончите новую книгу Дэвида Гоггинса, вы надерете ногой под зад свой менталитет жертвы. Куда вы пойдете дальше, зависит только от вас — как ясно дает понять Гоггинс в этих занимательных и пронзительных мемуарах, включая вдохновляющие, как- к.»

Маркус Латтрелл, бывший морской котик, автор бестселлера New York Times Lone Survivor

«Дэвид Гоггинс воплощает в жизнь каждую цель, каждую мечту, несмотря ни на что. ТОЧКА. Его не остановить. Для него нет предела, потому что он не живет в зоне комфорта… Гоггинс доказывает, что ваше тело может справиться с чем угодно, если вы позволите себе ум, не отставай».

Men’s Health

Как он подробно описывает в своей новой книге «Не навреди мне», мужество зарабатывается — и вы, вероятно, намного сильнее, чем вы могли себе представить.

Декабрь 2018

Опыт Джо Рогана

Дэвид Гоггинс рассказывает Джо Рогану о своем путешествии, обо всем, что с ним связано, и о своем мышлении: «делать больше».

Декабрь 2018 г.


Подробнее Lioncrest Work

Просмотреть все книги

Краткое изложение книги: Не причини мне боль Дэвид Гоггинс

Печать | Аудиокнига | Получите мою коллекцию из 100+ книжных заметок с возможностью поиска

Книга в одном предложении

  • Can’t Hurt Me рассказывает о том, как Дэвид Гоггинс превратил себя в одного из сильнейших спортсменов Америки благодаря самодисциплине, психологической стойкости и упорному труду.

Пять больших идей

  1. Зеркало подотчетности
  2. Губернатор
  3. Правило 40%
  4. Я знал, что уверенность, которую мне удалось развить, не исходила от идеальной семьи или данного Богом таланта. Это произошло из-за личной ответственности, которая принесла мне самоуважение, а самоуважение всегда будет освещать путь вперед».

    «Очень немногие знают, как ощущается дно, но я знаю. Это как зыбучие пески. Он хватает тебя, засасывает и не отпускает. Когда жизнь такая, легко дрейфовать и продолжать делать один и тот же удобный выбор, который убивает вас, снова и снова».

    «Вероятно, вы живете примерно на 40 процентов от своих реальных возможностей».

    «Гераклит, философ, родившийся в Персидской империи еще в пятом веке до нашей эры, был прав, когда писал о людях на поле боя. «Из каждых ста человек, — писал он, — десяти даже не должно быть там, восемьдесят — просто мишени, девять — настоящие бойцы, и нам повезло, что они у нас есть, потому что они участвуют в битве. Ах, а тот, тот воин…»

    «С того момента, как вы сделаете свой первый вдох, вы сможете умереть. Вы также получаете право найти свое величие и стать Единственным Воином. Но вам решать, как подготовиться к предстоящей битве».

    «Только вы можете управлять своим разумом, а это то, что нужно, чтобы жить смелой жизнью, наполненной достижениями, которые большинство людей считает выше своих возможностей».

    «Люди меняются благодаря учебе, привычкам и историям. Из моей истории вы узнаете, на что способны тело и разум, когда они работают на пределе своих возможностей, и как этого достичь. Потому что, когда вы движетесь, все, что вас ждет, будь то расизм, сексизм, травмы, развод, депрессия, ожирение, трагедия или бедность, становится топливом для ваших метаморфоз».

    «Я промыл себе мозги, заставив себя жаждать дискомфорта. Если бы шел дождь, я бы побежал. Всякий раз, когда шел снег, мой разум говорил: «Надевай свои чертовы кроссовки». Иногда я срывался, и мне приходилось разбираться с этим в «Зеркале подотчетности». Но встреча с этим зеркалом, с самим собой, мотивировала меня бороться с неприятными переживаниями, и в результате я стала жестче. А жесткость и выносливость помогли мне достичь моих целей».

    «Все в жизни — игра разума! Всякий раз, когда нас захлестывают жизненные драмы, большие и маленькие, мы забываем, что независимо от того, насколько сильной становится боль, какими бы мучительными ни были пытки, все плохое заканчивается».

    Командир Гоггинса сказал ему:

    В обществе, где посредственность слишком часто является нормой и слишком часто вознаграждается. Существует сильное очарование мужчин, которые ненавидят посредственность, отказываются определять себя в общепринятых терминах и стремятся превзойти традиционно признанные человеческие способности. Это именно тот тип людей, которых BUD/S должен найти. Человек, который находит способ выполнить любую задачу в меру своих возможностей. Человек, который приспособится и преодолеет любые препятствия.

    Гоггинс начал менять свою жизнь, каждую ночь разговаривая с самим собой в зеркале.

    Он пишет:

    Я ставил цели, записывал их на стикерах и прикреплял к тому, что я теперь называю Зеркалом подотчетности, потому что каждый день я отчитывался перед поставленными целями. Сначала мои цели заключались в том, чтобы изменить мою внешность и выполнить все мои обязанности по дому без просьб. […] [Это] с тех пор держало меня в курсе, и хотя я был еще молод, когда эта стратегия пришла через меня, с тех пор я нашел ее полезной для людей на любом этапе жизни.

    По словам Гоггинса, подобно машине с регулятором, который устанавливает предел производительности автомобиля, у нас тоже есть регулятор, который мешает нам реализовать наш истинный потенциал.

    По его собственным словам,

    Наш губернатор глубоко похоронен в наших умах, переплетается с самой нашей личностью. Оно знает, что и кого мы любим и ненавидим; он читает всю историю нашей жизни и формирует то, как мы видим себя и как мы хотели бы, чтобы нас видели. Это программное обеспечение обеспечивает персонализированную обратную связь — в виде боли и истощения, а также страха и неуверенности, и оно использует все это, чтобы побудить нас остановиться, прежде чем мы рискуем всем. Но вот в чем дело, у него нет абсолютного контроля. В отличие от регулятора в двигателе, наш не может остановить нас, если мы не купимся на его ерунду и не согласимся сдаться.

    Гоггинс пишет, что многие из нас живут на 40% своих реальных возможностей. Только когда мы очерствеем свой разум, регулярно выходя из зоны комфорта, мы можем выйти за ее пределы.

    Он пишет:

    Большинство из нас сдаются, когда приложили лишь около 40 процентов своих максимальных усилий. Даже когда мы чувствуем, что достигли своего абсолютного предела, у нас есть еще 60 процентов, чтобы дать! […] Как только вы поймете, что это правда, вам останется только усилить свою терпимость к боли, отпустить свою идентичность и все свои самоограничивающие истории, чтобы вы могли достичь 60 процентов, затем 80 процентов и выше, не сдаваясь. . Я называю это Правилом 40%, и причина его силы заключается в том, что если вы будете следовать ему, вы откроете свой разум для новых уровней производительности и совершенства в спорте и в жизни, и ваши награды будут намного глубже, чем простой материальный успех. .

    Прежде чем съесть печенье в детстве, Гоггинс всегда находил время, чтобы сначала полюбоваться им, чтобы испытать благодарность. Сегодня «Банка с печеньем» — это концепция, которую он использует всякий раз, когда ему нужно напоминание о том, кто он и на что способен.

    По его собственным словам,

    У каждого из нас внутри есть банка с печеньем, потому что жизнь, как она есть, всегда испытывала нас. Даже если вы чувствуете себя подавленным и подавленным жизнью прямо сейчас, я гарантирую, что вы вспомните пару раз, когда вы преодолели трудности и добились успеха. Это не обязательно должна быть большая победа. Это может быть что-то маленькое.

    В самый тяжелый день самой тяжелой недели самой сложной тренировки в мире Гоггинс мучил своих инструкторов, мотивируя свою команду работать еще усерднее.

    Гоггинс придумал термин «Взятие душ» после того, как мотивировал себя сильнее подтолкнуть себя и свою команду, чтобы проникнуть в головы своих инструкторов.

    Он пишет:

    «Захват душ» — это билет к обретению собственной резервной силы и обретению второго дыхания. Это инструмент, к которому вы можете обратиться, чтобы выиграть любое соревнование или преодолеть любое жизненное препятствие. […] Это тактика для вас, чтобы быть лучше, когда долг требует. Это игра разума, в которую вы играете сами с собой. Взятие чьей-то души означает, что вы получили тактическое преимущество. Вся жизнь состоит в поиске тактических преимуществ.

    Рекомендуемое чтение

    Если вам нравится , не может повредить мне , вы также можете насладиться следующими книгами:

    • Атомные привычки: крошечные изменения, замечательные результаты от Джеймса Clear
    • . Путь: вневременное искусство превращать испытания в триумф , Райан Холидей
    • Заправь свою постель: мелочи, которые могут изменить твою жизнь… и, возможно, мир , Уильям Х.

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *